Чтение вслух — как сделать хорошо

iPhone (iOS 26) и Android

Русские голоса есть в каждом телефоне, поэтому кнопка Слушать должна работать сразу. Эта страница о том, как добиться, чтобы это звучало хорошо, а не как робот.

Выберите голос сами

Если в устройстве несколько русских голосов, выберите, какой использовать. Выбор запоминается.

iPhone — коротко

Настройки → Универсальный доступ → Устный контент → Голоса → Русский

В iOS 26 этот раздел называется Read & Speak, если телефон на английском.

Выберите голос и загрузите его. Две вещи важнее, чем выбор имени.

1. Загружайте версию Enhanced (улучшенную). Каждый голос предлагается в компактной и в улучшенной версии. Компактная — это тот самый плоский робот. Улучшенная весит несколько сотен мегабайт и звучит как человек. Для сказок на ночь это самое большое улучшение из возможных.

2. Замедлите. В том же меню сдвиньте Скорость немного к черепахе. Скорость по умолчанию — это темп диктора новостей, а не колыбельной.

Из русских голосов Apple обычно предлагает Милену. В улучшенной версии она вполне годится для чтения детям.

iPhone — стоит включить ещё это

Проговаривание экрана (Speak Screen) в том же меню. Тогда, если провести двумя пальцами сверху вниз, телефон прочитает всю страницу целиком. Надёжный запасной вариант.

Android

Откройте Настройки и найдите поиском синтез речи. Точное название раздела отличается у разных производителей: у Pixel это Специальные возможности, у Samsung — Общие настройки, у Xiaomi — Расширенные настройки.

1. Убедитесь, что выбран движок Синтезатор речи Google.
2. Нажмите шестерёнку → Установить голосовые данные → Русский → загрузить.
3. Нажмите Прослушать пример.
4. Откройте эту страницу в Chrome заново.

Диагностика

Если кнопка не работает, нажмите её и перейдите по ссылке Показать голоса, доступные браузеру. Там видно, сколько голосов видит браузер и сколько среди них русских.

Три частые причины

Страница не перезагружена. Браузер читает список голосов только при открытии страницы. Новый голос не появится, пока вы не закроете вкладку и не откроете её заново.

Загрузка не завершилась. Улучшенные голоса большие. Ищите галочку, а не стрелку загрузки.

Телефон в беззвучном режиме. На iPhone боковой переключатель отключает и синтез речи.

Честно говоря

Даже улучшенный голос не делает пауз там, где их требует история, и не меняет голос, когда кто-то кричит. Он читает правильно и немного плоско.

Читать самому по-прежнему лучше. А если хочется, истории можно просто записать — по одной, на диктофон в телефоне — и страница будет проигрывать их настоящим голосом.

Спокойной ночи.

Большой серый камень

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. I

Зайчонок Мику однажды утром нарисовал на песке картинку.

Он рисовал очень старательно. Картинка вышла большая, круглая и с одного края бугристая.

Сначала он показал её отцу.

«Хороший камень», — сказал отец.

Потом он показал её соседу.

«Вот это камень так камень, — одобрительно сказал сосед. — Большой».

Потом он показал её учительнице, и та поправила очки и сказала:

«Очень аккуратный камень, Мику. Ты хорошо рисуешь круги».

Мику просидел рядом со своей картинкой весь день и грустил. Потому что это был вовсе не камень.

Под вечер мимо шла его маленькая сестра Тийу, такая маленькая, что толком ещё и бегать не умела. Она долго смотрела на рисунок.

А потом спросила:

«У лисы болит живот?»

Мику подскочил, как пружина.

«ДА! — закричал он. — Это лиса, которая съела целый стог сена! Вот почему она такая! Смотри, тут даже соломинка торчит!»

«Я видела», — сказала Тийу.

Они сидели вдвоём на песке, пока солнце не опустилось совсем низко и тень лисы не растянулась через весь берег.

«Ты завтра будешь рисовать?» — спросила Тийу.

«Я нарисую тут целую историю, — сказал Мику. — Только ты должна смотреть. Потому что ты видишь».

Ночью Мику спал хорошо. А на песке, в лунном свете, спала очень сытая лиса, которую не заметил ни один взрослый.

Спокойной ночи.

Король, который приказывал с умом

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. X

За деревней была гора, на горе камень, а на камне сидел король Бертрам.

Он правил всем, что видел. Так он говорил сам.

Однажды вечером на гору забрался мальчик по имени Виллем, чтобы проверить, настоящий ли король.

«Настоящий, — сказал Бертрам. — Попроси меня о чём-нибудь. Я прикажу».

«Прикажите ветру дуть», — сказал Виллем.

Король нахмурился, послюнявил палец, поднял его вверх и немного подождал.

«Ветер! — крикнул он затем. — Дуй!»

И ветер подул.

«Так он и так дул», — сказал Виллем.

«Разумеется, — спокойно ответил король. — Я никогда не приказываю того, чего нельзя исполнить. Если я велю ветру стоять, не случится ничего, и я буду выглядеть дураком. Король, который приказывает невозможное, — не король. Это просто человек, который кричит на горе».

Виллем подумал над этим.

«Прикажите солнцу сесть», — сказал он.

«Хорошо, — сказал король. — Садись».

Они сели. Солнце медленно опустилось до верхушек елей. Потом коснулось края леса. Потом половина его ушла.

И ровно тогда король очень торжественно произнёс:

«Солнце! Заходи!»

И солнце зашло.

Виллем смеялся так, что повалился на спину.

«Это жульничество!»

«Это расчёт времени, — с достоинством сказал король. — Половина мудрости в том, чтобы знать, когда приказывать».

Когда начало темнеть, король сказал: «А теперь тебе пора домой».

«Это приказ?»

«Это приказ, который можно исполнить, — сказал король. — И такие приказы труднее всего отдавать себе. Командовать другими легко. Командовать собой — вот это настоящее правление».

Виллем спустился с горы. И дома, когда он сам пошёл в свою комнату, сам залез в кровать и сам натянул одеяло, он подумал, что сегодня вечером и он, пожалуй, правил одним маленьким королевством.

Спокойной ночи.

Фонарщик Эльмар

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. XIV

Далеко в море был остров, такой маленький, что на нём помещались один дом, один фонарь и один человек.

Человека звали Эльмар, и работа у него была простая: стемнело — зажечь фонарь, рассвело — потушить.

Беда была в том, что остров был так мал, что вращался очень быстро.

Так быстро, что день длился три минуты и ночь длилась три минуты.

Зажечь. Потушить. Зажечь. Потушить.

Эльмар устал, как человек, который не спал сто лет, — потому что он и правда не спал сто лет.

Однажды вечером — то есть в одну из трёхминутных ночей — к острову подгребла девочка по имени Рооси.

«Почему вы не сделаете перерыв?» — спросила она.

«Потому что есть уговор, — сказал Эльмар и зажёг фонарь. — Темно — значит огонь. Я не пропустил ни одной ночи».

И Рооси кое-что поняла. Эльмар не был глупым. Он был единственным из всех её знакомых, кто занимался чем-то, кроме себя.

«Я хочу вам помочь, — сказала она. — Но я не могу замедлить остров».

«Не можешь», — сказал Эльмар и потушил фонарь.

Рооси огляделась. Остров был маленький. Совсем маленький. Такой маленький, что…

«Эльмар, — сказала она. — А если вы будете идти?»

«Как это?»

«Если идти медленно вокруг острова, в ту же сторону, куда он вращается, — вы всё время будете оставаться в закате. Столько, сколько захотите».

Эльмар замер. Ему никогда не приходило в голову, что можно двигаться.

Он сделал шаг. Потом второй.

И солнце, которое должно было тут же исчезнуть, осталось на месте — наполовину в воде, оранжевое и тёплое, будто кто-то придержал его рукой.

Они шли вокруг острова вдвоём. Очень медленно. Два часа солнце садилось.

«Я никогда не видел этого до конца», — тихо сказал Эльмар.

А потом отпустил солнце, зажёг фонарь — уговор есть уговор — и впервые за сто лет уснул рядом с фонарём с совершенно спокойным лицом.

Рооси сидела рядом и следила, чтобы огонь горел.

Спокойной ночи.

Один цветок среди тысячи

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. XX

У мальчика по имени Юсс был один цветок.

Он его не сажал. Цветок просто вылез однажды весной из земли под его окном, и Юсс решил, что это его цветок.

Он поливал его каждое утро перед школой. Обложил его маленьким кольцом из камней, чтобы никто не наступил. Когда ударили заморозки, он ночью в пижаме выходил на улицу и накрывал цветок перевёрнутым горшком, а утром горшок снимал.

Цветок, надо сказать, жаловался немало. Он говорил, что ветер слишком сильный. Что Юсс поливает слишком холодной водой. Однажды даже — что солнце сегодня слишком яркое.

Юсс иногда ворчал друзьям, что с цветами одна морока.

Но поливать продолжал.

Однажды летом Юсс поехал к бабушке в деревню. И там, чуть в стороне от лесной дороги, была поляна.

И поляна была полна точно таких же цветов.

Сотни. Может быть, тысячи. Ровно такие же, как у него. Такие же синие, такой же высоты, так же чуть склонённые набок.

Юсс сел посреди поляны, и ему стало очень нехорошо.

«Я думал, что мой — особенный, — сказал он. — А он просто обыкновенный цветок».

Он сидел так долго.

А потом как следует, по одному, оглядел эту тысячу цветов.

И начал замечать.

Ни один из них никому не жаловался, что вода холодная. Ни ради одного никто не выходил в полночь на улицу в пижаме. Ни у одного не было вокруг кольца из камней, где один камень чуть больше других, потому что его нашли на море.

Он сказал им — немного невежливо, но ему было девять:

«Вы красивые. Но вы пустые. О вас никто не заботился».

А потом пошёл в дом, позвонил отцу и попросил полить его цветок, потому что дождя не было четвёртый день.

В ту ночь, перед сном, Юсс понял одну вещь, которая на самом деле довольно большая.

Его цветок был особенным не потому, что он редкий.

Он был особенным потому, что Юсс отдал ему все эти утра.

Спокойной ночи.

Как подружиться с диким котом

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. XXI

На краю луга, там, где начинался лес, жил дикий кот. Он был серый, с кисточками на ушах, и его никто никогда не трогал.

Девочка по имени Мари увидела его впервые июньским вечером.

«Иди играть», — сказала Мари.

«Я не могу с тобой играть, — сказал кот. — Я не приручён».

«А что это значит?»

«Это значит — создать связь, — сказал кот. — Сейчас ты для меня одна девочка из тысячи таких же. И я для тебя один кот из тысячи. Мы друг другу не нужны. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны».

«А как это делается?»

«Очень терпеливо, — сказал кот. — Ты садишься вон там, в траву. Далеко. Ничего не говоришь — слова только путают. Просто сидишь. И каждый день садишься чуть ближе».

Так они и делали.

В первый день Мари сидела так далеко, что кот был серым пятнышком.

На пятый день она уже различала кисточки на ушах.

На десятый — слышала, как он дышит.

«И приходи всегда в одно и то же время, — сказал кот однажды вечером. — Если ты приходишь к семи, я с шести уже счастлив. Чем ближе к семи, тем счастливее. К семи я уже совсем не нахожу себе места от радости. А если ты будешь приходить когда попало, я никогда не буду знать, к какому часу готовить сердце».

И Мари приходила каждый вечер в семь.

А потом пришёл конец лета.

«Мне надо обратно в город, — сказала Мари, и глаза у неё были мокрые. — Теперь мне грустно. Никакой пользы от тебя не было».

«Была, — сказал кот. — Посмотри на траву».

Мари посмотрела. Луг был жёлтый, как и всё лето.

«До тебя жёлтый луг ничего для меня не значил, — сказал кот. — Теперь любая жёлтая трава на свете будет напоминать мне о тебе. И мне полюбится шум ветра в траве».

Он подошёл ближе — так близко, что Мари почувствовала, какой он тёплый, — и тихо сказал:

«Самого главного глазами не увидишь. Это видно только сердцем».

Мари уехала в город. Но каждый год в июне возвращалась. И всегда к семи.

Спокойной ночи.

Сова, которая знала всё

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. XV

На верхнем этаже старой мельничной башни жила сова Амброзиус, которая знала о лесе всё.

Она знала, сколько в лесу ручьёв (четыре). Она знала, где самый старый дуб (в юго-восточном углу). Она знала, сколько шагов от мельницы до болота (две тысячи триста).

Её стены были уставлены книгами, и каждую книгу она написала сама.

Однажды ночью в башню влетела молодая летучая мышь Пийа.

«А вы знаете, как пахнет болото сразу после дождя?» — спросила она.

Амброзиус нахохлилась. «Запахи я не записываю. Запах — вещь преходящая. Я записываю только то, что остаётся».

«А кто вам рассказывает, где что находится?»

«Путешественники, — сказала Амброзиус. — Они ходят. Я записываю».

«А сами вы на болоте когда-нибудь были?»

Сова открыла клюв. И закрыла.

«Я очень занята», — сказала она.

Пийа сделала круг по комнате.

«Две тысячи триста шагов, — сказала она. — Вы даже дорогу знаете. Полетели».

И почему-то — может быть, потому, что её никто никогда прежде не звал, — Амброзиус полетела.

Летела она неуклюже, потому что давно не летала. Дважды пришлось отдыхать. Но когда они добрались до края болота, она села на ветку и долго не говорила ни слова.

Туман стоял над окошками воды белым одеялом. Луна отражалась так ясно, что лун было ровно две. И воздух пах топью, багульником и дождём.

«Этого нет в книгах», — сказала наконец Амброзиус.

«И не будет, — сказала Пийа. — Поэтому и надо приходить самому».

В ту ночь Амброзиус впервые записала в свою книгу фразу, которая не была числом. Она записала: «После дождя болото пахнет чёрным хлебом».

А потом уснула, накрыв глаза крылом, со странным счастливым чувством, будто она очень стара и очень молода разом.

Спокойной ночи.

Тот, кто считал звёзды

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. XIII

В одном старом доме по ночам горел свет в окне. Там сидел господин Черкун и считал звёзды.

У него была толстая книга, и на каждую строчку он записывал одно число. Дойдя до конца страницы, он переворачивал её и начинал снова.

«Четыре миллиона восемьсот тысяч триста одиннадцать, — бормотал он. — Все мои».

В окно заглянула Анни, которая жила в соседнем доме.

«Как это они ваши?» — спросила она.

«Потому что я первым додумался, — сказал господин Черкун, не поднимая головы. — И потому что я их сосчитал».

«А что вы с ними делаете?»

«Я их считаю, — сказал господин Черкун. — А потом пересчитываю. Число должно быть верным».

Анни долго думала.

«У меня только одна», — сказала она наконец.

«Одна звезда?» — Господин Черкун чуть снисходительно улыбнулся.

«Один цветок, — сказала Анни. — Синий, в банке. Я поливаю его утром и поворачиваю к окну, иначе он растёт криво. А зимой уношу из кухни, потому что там холодно».

«Это очень мало», — сказал господин Черкун.

«Зато моему цветку от меня польза, — сказала Анни. — А звёздам от вас есть польза?»

Господин Черкун закрыл ручку. Открыл рот и снова закрыл.

Он посмотрел на свою книгу, где стояло четыре миллиона восемьсот тысяч триста одиннадцать чисел, которые не делали ровным счётом ничего и ни для кого.

А потом сделал то, чего не делал очень-очень давно.

Он закрыл книгу, вышел во двор и посмотрел на небо.

Не считая. Просто так.

Он стоял долго, пока не затекла шея, и тихо сказал себе:

«Они гораздо красивее, чем показывало число».

Наутро Анни подарила ему банку и один синий цветок. Господин Черкун поливал его каждый день. Звёзды он больше не считает вовсе.

Спокойной ночи.

Колодец за песками

По мотивам «Маленького принца»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц» (1943), гл. XXIII и XXV

Двое путников шли через пески: один старый и один маленький.

Они шли весь день, и вода у них кончилась.

По дороге им встретился торговец с полным мешком пилюль.

«Это пилюли от жажды, — сказал торговец. — Проглотишь одну — и целую неделю пить не хочется. Совсем».

«Зачем их кто-то покупает?» — спросил маленький путник.

«Экономия времени, — гордо сказал торговец. — Учёные подсчитали. Пятьдесят три минуты в неделю».

Маленький путник долго думал.

«Будь у меня пятьдесят три свободные минуты, — сказал он наконец, — я бы шёл этими минутами очень медленно к колодцу».

Торговец пошёл дальше и покачал головой.

Путники шли. Солнце село, песок стал синим, и начали появляться звёзды.

Старый путник устал и немного боялся, потому что воды и правда не было.

«Пустыня красивая», — сказал маленький.

«Почему?»

«Потому что где-то в ней спрятан колодец».

И старый путник вдруг понял, почему песок так светится ночью. В детстве он жил в старом доме, о котором рассказывали, будто где-то в стене спрятан клад. Его так никто и не нашёл. Но весь дом от этого был заколдован.

«Дома, звёзды, пустыня, — сказал он. — Их красота невидима».

Они шли ещё. Маленький устал, и старый взял его на руки и понёс дальше один, чувствуя, что несёт что-то очень хрупкое.

А на рассвете, когда песок был ещё прохладным, они нашли колодец.

Не пустынную яму в песке. Настоящий деревенский колодец — каменный сруб, ворот и ведро, посреди пустоты, будто кто-то его тут забыл.

Старый путник повернул ворот. Ворот застонал, как старый флюгер, который давно не двигался.

«Слышишь, — засмеялся маленький. — Мы разбудили колодец, и он поёт».

Они вытянули ведро. Старый поднёс его к губам маленького, и тот пил, закрыв глаза.

И вода эта была совсем не обыкновенной водой.

Она родилась из долгой дороги, из песни ворота и из рук, которые потрудились.

Они сидели у колодца, пока не встало солнце.

А потом, на тёплом камне, с полным животом воды, маленький путник уснул — так же, как сейчас уснёшь и ты.

Спокойной ночи.

Ещё один шаг

По мотивам «Планеты людей»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Планета людей» (1939) — лётчик Гийоме

Почтальон Андрес зимой ходил по льду.

На большой земле никто не знает, что это значит. На острове знают все. Когда море замерзает, лёд — единственная дорога, а на льду нет ни одного дерева, ни одного дома и вообще никого, кроме тебя.

В тот раз буря началась на полпути.

Снег повалил так густо, что Андрес не видел собственных саней. Ветер бил сбоку и не давал дышать. Он потерял направление, нашёл его снова, потерял опять.

А потом упал.

Снег был мягкий. А когда ты очень устал, мягкий снег — самая коварная вещь на свете, потому что он очень дружелюбным голосом говорит тебе: поспи немного.

Андрес закрыл глаза.

И подумал о трёх вещах.

Он подумал, что если останется здесь лежать, то весной, когда лёд сойдёт, его уже никто не найдёт. И его жена годами не будет знать, ждать его или нет. Это показалось Андресу самым страшным, что вообще можно сделать с человеком.

Он подумал о почтовой сумке, которая осталась в санях. Там было три письма и посылка. В посылке было лекарство для бабушки Калмов, которая кашляла с самого Рождества.

И он подумал, что лошадь дороги не знает.

Он встал.

Встал не сразу. Он встал так, как встают по-настоящему усталые люди: сначала одна рука, потом колено, потом остановка, потом второе колено.

А дальше он пошёл рядом с лошадью, потому что в санях холоднее. Он больше не думал об острове. Остров был слишком далеко, чтобы о нём думать. Он думал только об одном шаге за раз.

Ещё один шаг. А там посмотрим.

Через три часа он увидел огонь.

Позже, когда он сидел у тёплой печи и руки не гнулись так, что чашку приходилось брать двумя, кто-то сказал ему, что он был очень храбрый.

Андрес долго думал над этим.

«Не был, — сказал он. — Мне было очень страшно. Но ни одно животное не поднялось бы из этого снега. Животное осталось бы лежать, и было бы право».

Он отпил чаю.

«Только человек делает то, что ему не по силам. И делает по одной-единственной причине: потому что кто-то ждёт».

Спокойной ночи.

Подарки Хабиба

По мотивам «Планеты людей»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Планета людей» (1939) — раб Барк

Хабиб двадцать лет был слугой в далёком городе посреди пустыни.

Двадцать лет он носил воду, подметал двор и ни разу не слышал своего имени. Его звали «эй».

Однажды несколько купцов выкупили ему свободу. Они вложили ему в руку кошелёк и сказали: «Этого хватит, чтобы добраться домой. Корабль утром».

Хабиб пошёл в город.

Купцы думали, что он купит себе башмаки, потому что ноги у него были стёрты в кровь. Или еды. Или одеяло, потому что на корабле ночью холодно.

Но Хабиб увидел на площади детей.

Их было тридцать или сорок, все из соседних кварталов, и они играли в пыли старой корзиной.

Хабиб остановился. Он смотрел на них очень долго.

Потом подошёл к лавке и купил туфельки с золотыми бубенцами. Одной девочке. Он сам надел их ей, встав на колени, как это делает отец.

Потом купил ещё одни. И ещё.

Он купил тридцать пар обуви, двух бумажных змеев и целую миску сладких фиников, раздал всё, и кошелёк его опустел, как пустая кружка.

Вечером купцы нашли его на площади. Он сидел на земле, ноги по-прежнему стёрты, и у него не осталось ничего.

«Хабиб, — сказали они, — ты сумасшедший. На что ты теперь поедешь домой?»

И Хабиб сказал — сказал не печально, а как человек, объясняющий что-то совсем простое:

«Вы не понимаете. Двадцать лет я ни для кого не был никем. Сегодня в этом городе тридцать детей, которые знают, что пришёл кто-то и что-то им дал. Сегодня я снова был человеком».

Купцы помолчали.

А потом сложились и купили ему билет, и один отдал своё одеяло.

Хабиб спал в ту ночь на палубе, под звёздами, с разбитыми ногами и пустым животом.

Он спал как король.

Спокойной ночи.

Человек, который ни о чём не спросил

По мотивам «Планеты людей»

Антуан де Сент-Экзюпери, «Планета людей» (1939) — бедуин в пустыне

Двое лётчиков упали в пустыне.

Самолёт улёгся в песок, как усталая птица. Сами они не пострадали, но воды у них была половина фляги, а ближайшая деревня была дальше, чем половина фляги.

Они шли два дня.

К вечеру второго дня они почти не разговаривали. Разговор сушит рот.

На третье утро младший увидел движущуюся точку.

Сначала он решил, что это опять мираж, их было уже несколько. Но точка приближалась, и у точки были ноги, и рядом с точкой шёл верблюд.

Это был бедуин. Старик, синий платок вокруг головы.

Он посмотрел на них.

Он не спросил, кто они. Не спросил, откуда идут, из какой они страны и почему были так глупы, что упали в пустыню.

Он вообще ни о чём не спросил.

Он просто снял с верблюда кожаный мех, подошёл, опустился на колени и поднёс воду к их губам.

И потом, когда старший лётчик рассказывал эту историю, он всегда говорил одно и то же. Он говорил, что не помнит лица того человека. Он пытался вспомнить, но лицо ушло.

«Он был просто Человек, — говорил он. — И в его лице на меня смотрели сразу все люди на свете».

Бедуин довёл их до деревни, показал рукой направление и пошёл своей дорогой. Они даже не смогли поблагодарить его так, чтобы этого хватило.

Поэтому младший лётчик сделал потом другое.

Много лет спустя, зимней ночью, на обочине шоссе стояла чужая машина и рядом с ней чужой человек, и было холодно, а лётчик устал и спешил.

Он остановился.

Он не спросил, кто этот человек.

Спокойной ночи.

Камень и доска

Физика на земле

В саду у Марты лежал камень.

Не такой камень, который вертят в руках. Такой, на который смотришь и думаешь: он тут навсегда.

Дедушка хотел его убрать.

Марта предложила вызвать трактор.

«Вызовем, — сказал дедушка. — Но сначала попробуем».

Он принёс из-за сарая длинную доску и одно полено.

Полено он положил рядом с камнем. Доску положил на полено так, что один её конец ушёл под камень.

А потом нажал на другой конец.

Камень сдвинулся.

Марта не поверила своим глазам.

«Иди и ты», — сказал дедушка.

Марта нажала. Камень приподнялся.

Марта весила тридцать килограммов. Камень — заметно больше трёхсот.

«Как?» — спросила она.

«Рычаг, — сказал дедушка. — Самая старая машина на свете. Посмотри на это полено — это точка опоры. Камень от неё в десяти сантиметрах. Ты — в двух метрах.

Значит, твой конец в двадцать раз длиннее. И поэтому твоя сила на том конце в двадцать раз больше».

«Значит, я получаю силу бесплатно?»

«Нет, — сказал дедушка. — Бесплатно не бывает никогда. Посмотри, насколько сдвинулся твой конец».

Марта посмотрела. Её конец опустился почти на метр.

«А камень?»

«На пять сантиметров».

«Вот, — сказал дедушка. — Ты обменяла путь на силу. Ты прошла много, а он сдвинулся чуть-чуть. Всего работы получилось ровно столько же, сколько пришлось бы сделать в любом случае, — ты просто растянула её на длинную дорогу.

Так устроена любая машина на свете. Винт, шестерёнка, передачи на велосипеде, колодезный ворот. Ни одна из них не добавляет силы. Все они меняют длину пути на силу».

К вечеру они сдвинули камень на три метра, кусок за куском, и дедушка сказал, что завтра продолжим.

Марта сидела на крыльце, ладони были потными, и ей было очень хорошо.

«Дедушка. А если бы у меня была совсем длинная доска…»

«Я знаю, о чём ты спросишь, — сказал дедушка. — Один древний грек спросил о том же. Он сказал: дайте мне достаточно длинный рычаг и точку опоры, и я сдвину Землю».

Марта посмотрела на небо.

И, засыпая, подумала, что где-то должна быть очень длинная доска.

Спокойной ночи.

Фольга и ванна

Физика на земле

«Корабль железный, — сказала Марта. — Гвоздь тоже железный. Гвоздь идёт ко дну. Корабль не идёт. Почему?»

Дедушка налил полную раковину воды и дал ей рулон фольги.

«Выясняй сама».

Марта оторвала кусок фольги и смяла его в маленький шарик.

Шарик утонул.

Тогда она оторвала второй кусок — ровно такой же — и слепила из него лодочку.

Лодочка поплыла.

Столько же металла. Тот же вес. Один на дне, другая наверху.

«Почему?!»

«Поставь лодочку в воду, — сказал дедушка, — и посмотри на уровень».

Марта посмотрела. Вода немного поднялась.

«Твоя лодочка оттолкнула воду в сторону. Ровно столько воды, сколько её собственной подводной части.

И теперь самый главный секрет.

Вода с этим не согласна. Она хочет своё место обратно. И она давит вверх ровно с той силой, сколько весила вытесненная вода.

Если вытесненная вода весит больше лодочки — лодочка плывёт.

Если меньше — тонет».

Марта посмотрела на два своих кусочка фольги.

«Шарик маленький. Он вытесняет мало воды».

«Именно».

«А лодочка большая и внутри пустая. Она вытесняет много».

«Вот так, — сказал дедушка. — Корабль железный, но по большей части он воздух. И вытесненная им вода весит больше, чем весь корабль вместе с контейнерами, моряками и картошкой».

«Кто это придумал?»

«Один грек, Архимед. Он сидел в ванне и заметил, что вода поднимается ровно настолько, насколько он сам погрузился. И что-то понял, и выбежал на улицу — говорят, без одежды — с криком „нашёл!“.

Не знаю, правда ли эта часть. Но закон правдив и работает до сих пор, под каждым кораблём на свете».

В тот вечер Марта сделала ещё шесть лодочек и клала в них монетки, чтобы посмотреть, сколько поместится, прежде чем вода перельётся через борт и всё пойдёт ко дну.

В самую лучшую поместилось одиннадцать.

И, ложась спать, она подумала, что это довольно смешно: тяжёлая вещь плывёт, если умеет как следует обнять воздух.

Спокойной ночи.

Почему лёд скользкий

Физика на земле

Робин хотел пробежать через замёрзшую парковку.

Он успел сделать три шага.

На четвёртом он оказался на спине, немного полежал, посмотрел в небо и подумал о своей жизни.

«Ты ненавидишь трение», — сказал отец, помогая ему встать.

«Я ненавижу лёд».

«Нет. Ты ненавидишь то, что на льду трения нет. Это ровно наоборот».

Они пошли на кухню, и отец поставил на стол два предмета: стакан и мокрое мыло.

«Возьми стакан».

Робин взял.

«Теперь намыль руки и возьми снова».

Стакан выскользнул и упал на стол, но, к счастью, уцелел.

«Вот, — сказал отец. — Ты думаешь, что держишь стакан силой. Ничего подобного. Ты держишь его трением. Кожа твоих пальцев цепляется за стекло миллионом крошечных неровностей. Убери эти неровности — и никакая сила тебе не поможет».

«А ходьба?»

«С ходьбой ещё интереснее, — сказал отец. — Ты думаешь, что толкаешь себя вперёд. На самом деле ты толкаешь землю назад. А земля толкает тебя вперёд. Но это работает, только если подошва цепляется.

На льду не цепляется. Ты толкаешь назад, а земля не отвечает. И нога просто уезжает».

«А почему лёд вообще скользкий? — спросил Робин. — Камень же не скользкий».

«Хороший вопрос, — сказал отец. — Учёные спорили об этом сто лет.

Ответ такой: на поверхности льда всегда есть сверхтонкий слой воды. Толщиной в несколько молекул. Даже когда на улице двадцать градусов мороза.

У самых верхних молекул нет соседей сверху, держаться им не за кого, и они как будто сами не знают, лёд они или вода.

И ты скользишь по этому слою, которого нет даже в тысячную долю миллиметра».

Робин посмотрел на своё колено, которое было синим.

«Я упал из-за того, чего почти не существует».

«Почти».

В тот вечер отец купил ему мешочек с песком, чтобы носить зимой в кармане.

А Робин, засыпая, подумал, что трение — это такой друг, которого замечаешь только тогда, когда его нет.

Примерно как воздух.

Или мама.

Спокойной ночи.

Ложись

Физика на земле

В декабре озеро встало.

Дедушка взял с собой пешню, верёвку и Марту, и они пошли посмотреть на берег.

Но прежде чем ступить на лёд, дедушка сделал один опыт.

Он взял из сугроба две вещи: палку и лыжу.

«Ткни палкой в снег».

Марта ткнула. Палка ушла до колена.

«А теперь положи на снег лыжу и надави так же сильно».

Лыжа осталась наверху.

«Та же рука. Та же сила, — сказал дедушка. — Почему разница?»

«Лыжа шире».

«Именно. И тут всё дело в одном слове: давление.

Давление — это сила, делённая на площадь. Та же сила на маленькую площадь — большое давление. Та же сила на большую площадь — маленькое.

Поэтому острый нож режет, а тупой нет. Нож не сильнее. У него просто тоньше кромка.

Поэтому верблюд не проваливается в песок. И поэтому вообще существуют лыжи».

Они вышли на лёд с верёвкой на поясе, и дедушка простукивал лёд перед собой.

«А теперь самое важное, что ты сегодня услышишь, — сказал он и остановился. — Слушай по-настоящему.

Если лёд затрещал под тобой — если ты слышишь этот звук или чувствуешь, что он подаётся, —

ты не бежишь.

Ты сразу ложишься».

«Ложусь?»

«Ложись. Лицом вниз, руки и ноги в стороны, как можно шире. И ползи обратно ровно тем путём, которым пришла.

Потому что стоя весь твой вес приходится на две подошвы. Это маленькая площадь и большое давление.

А лёжа тот же вес распределён по всему телу. Давление становится раз в десять меньше. И лёд, который не выдержал бы тебя стоя, выдержит лёжа».

Марта попробовала. Легла на лёд, руки в стороны, щекой к холоду.

Подо льдом была видна чёрная вода и редкие белые пузырьки, застрявшие там с осени.

Она полежала так немного и послушала.

Лёд издавал звуки. Длинные поющие ноты, которые убегали далеко через озеро и возвращались с другого конца.

«Он поёт», — сказала она.

«Он работает, — сказал дедушка. — Он расширяется и сжимается. Но да. И поёт тоже».

В тот вечер Марта повторила правило ещё дважды, хотя её никто не просил.

Не бегу. Ложусь. Ползу обратно тем же путём.

И уснула, и во сне слышала лёд, который пел долгие низкие ноты через всё чёрное озеро.

Спокойной ночи.

Гаечный ключ

Космос

Корабль назывался Синяя птица, и на борту было трое: капитан Уку, биолог профессор Тамм и его дочь Эло, одиннадцати лет, которой вообще-то на борту быть не полагалось, но она была.

Эло вышла наружу впервые.

Скафандр, трос, два часа подготовки, потом люк — и вот она снаружи, прицепленная к кораблю, а под ней нет ничего.

Её работа была открутить четыре гайки.

Три пошли хорошо.

На четвёртой она нажала слишком сильно, ключ соскользнул и улетел из руки.

И Эло начала двигаться назад.

«Папа, — сказала она очень спокойно, потому что ей было страшно. — Я отхожу от корабля».

«Вижу, — сказал отец по рации. — У тебя трос».

Трос у неё был. Но он отстегнулся от одного карабина и теперь плыл рядом, как спящая змея.

«Нет», — сказала Эло.

Тишина.

«Хорошо, — сказал отец. — Слушай. Почему ты начала двигаться?»

«Потому что я оттолкнула ключ».

«Верно. А почему это сдвинуло тебя?»

Эло это знала. Она читала. Просто никогда не думала, что это по-настоящему.

«Потому что каждый толчок толкает в две стороны, — сказала она. — Если я толкаю ключ туда, ключ толкает меня сюда».

«А что тебя теперь остановит?»

Эло огляделась.

Ничего. Ни воздуха, ни трения, ни земли. Дома ты в конце концов останавливаешься, потому что тебя тормозит воздух, или земля, или вода. Здесь тормозить нечему.

«Ничто, — сказала она. — Я буду лететь так вечно».

«Вечно, — сказал отец. — Если ничего не сделаешь. А теперь подумай, что у тебя с собой».

У Эло с собой было: пустая сумка, три гайки в кармане и отстегнувшийся трос.

Она думала три секунды.

А потом бросила трос — изо всех сил, прямо прочь от корабля.

В сторону, противоположную той, куда хотела двигаться сама.

Трос улетел в темноту.

И Эло поплыла к кораблю.

Медленно. Примерно со скоростью шага. Но к кораблю, и она не останавливалась, потому что здесь никто не останавливается, и через тридцать секунд она ухватилась за антенну.

Капитан Уку втащил её в люк и сказал одно слово: «Молодец».

Отец долго ничего не говорил. Он просто держал её, как держат, когда страх приходит уже потом.

В тот вечер Эло лежала в спальном мешке и думала, что самое странное в космосе — это то, что здесь нельзя оттолкнуться от чего-то.

Можно только что-то отдать.

И ровно настолько, насколько ты отдал, настолько ты и сдвинулся.

Спокойной ночи.

Падать мимо

Космос

«Папа, — спросила Эло за завтраком, — почему мы висим в воздухе?»

Она спросила это из-за шара воды размером с воздушный шарик, который стоял над столом и медленно вращался.

«Ты думаешь, здесь нет силы тяжести?»

«Ну да».

«Здесь сила тяжести почти такая же, как на Земле, — сказал отец. — Мы всего в четырёхстах километрах над поверхностью. Земля тянет тебя сейчас почти так же сильно, как на кухне».

Эло посмотрела на висящую воду.

«Тогда мы должны падать».

«Мы и падаем, — сказал отец. — Всё время. Мы просто пролетаем мимо Земли».

Он взял карандаш и нарисовал круг.

«Представь, что ты стоишь на очень высокой горе и бросаешь камень. Куда он летит?»

«Вниз».

«Брось сильнее».

«Дальше и потом вниз».

«Ещё сильнее».

«Ещё дальше».

«А теперь, — сказал отец, — брось так сильно, чтобы за то время, пока камень падает, поверхность Земли успела уйти из-под него. Земля ведь круглая. Она загибается вниз.

И тогда камень падает дальше. И Земля загибается дальше. И он падает, и она загибается, — и он никогда не долетает до земли.

Так он и возвращается по кругу и прилетает тебе в затылок».

Эло засмеялась.

«Это и есть орбита?»

«Это и есть орбита. Орбита — это не остановка. Орбита — это падение, которое не доходит».

Эло толкнула шар воды пальцем. Он проплыл над столом и врезался капитану в лицо, и капитан сказал нечто, что профессор Тамм позже назвал «капитанским языком».

«А мы? — спросила Эло. — Мы тоже падаем?»

«Мы падаем со скоростью восемь километров в секунду, — сказал отец. — Ты, я, корабль, эта капля воды и этот бутерброд. Все с одинаковой скоростью. Поэтому и кажется, что никто не падает: если падают все вместе, никто не движется относительно другого».

Эло долго думала.

«Значит, мы не висим».

«Нет».

«Мы просто падаем так точно, что никогда не долетаем».

«Именно, — сказал отец. — И Луна делает то же самое. Луна падает на Землю четыре миллиарда лет и всё ещё не долетела».

В тот вечер, забираясь в спальный мешок, Эло подумала, что это самая красивая вещь, какую она слышала.

Что небо полно вещей, которые падают, и все они падают мимо, и поэтому они круглые.

Спокойной ночи.

Как далеко Луна

Космос

Эло думала, что Луна довольно близко.

Так думают почти все. Картинка в голове такая: Земля, и немного в стороне Луна, обе аккуратно рядом.

«Пошли во двор, — сказал отец. — Покажу».

Он взял с собой стеклянный шарик, крошечную бусину и рулетку.

«Этот шарик — Земля, — сказал он. — Он примерно сантиметр. Теперь скажи: какая в этом масштабе Луна?»

Эло предположила, что половина.

«Четверть», — сказал отец и показал бусину. Три миллиметра.

«А теперь положи её туда, где она должна быть».

Эло положила её в пяти сантиметрах.

Отец покачал головой и вытянул рулетку.

«Тридцать сантиметров».

Эло смотрела. Сантиметровый шарик. Трёхмиллиметровая бусина. И между ними целая ступня пустоты.

«Так много?»

«Триста восемьдесят четыре тысячи километров, — сказал отец. — Это тридцать Земель одна за другой. И знаешь, что самое славное? Если взять все планеты Солнечной системы — Марс, Юпитер, Сатурн, все — и выложить их в ряд между Землёй и Луной, они поместятся».

«А Солнце?»

Отец посмотрел на рулетку и убрал её в карман.

«Солнце в наш двор не поместится».

«Какое оно?»

«В этом масштабе — если Земля один сантиметр — Солнце будет метровым. Большой мяч, который двумя руками не удержишь».

«А как далеко?»

«Сто семнадцать метров, — сказал отец. — От нашего дома до маяка и ещё немного».

Эло посмотрела на эту дорогу. Она проезжала её на велосипеде тысячу раз.

«Значит, если положить шарик сюда, на крыльцо, — медленно сказала она, — то Солнце будет у маяка. А Луна — вот здесь. На расстоянии руки».

«Именно так».

Они сидели на крыльце, и Эло держала шарик и бусину в ладони.

«Свет от Луны идёт к нам секунду, — сказал отец. — Чуть больше одной секунды.

От Солнца он идёт восемь минут двадцать секунд.

Так что если бы Солнце сейчас погасло, мы бы ещё восемь минут спокойно ужинали».

Перед сном Эло сделала ещё одну вещь.

Она положила стеклянный шарик на подоконник, а бусину — в тридцати сантиметрах.

А потом посмотрела в окно на настоящую Луну, которая стояла над елью и была ровно такой же, как всегда.

Но теперь она видела её иначе.

Это была уже не лампочка на небе.

Это был настоящий каменный шар, вчетверо меньше нашего, в трёхстах восьмидесяти четырёх тысячах километров отсюда, и он тихо кружил там четыре миллиарда лет и будет кружить завтра.

Спокойной ночи.

Кратт по имени Гремок

Эстонские сказки

Эстонский фольклор — кратт (в народе также «писухянд»)

В старину кратта делали так: собираешь всякий хлам — черенок от метлы, зубья от грабель, разбитый подойник, три обломка подковы, — связываешь всё это вместе, а потом на перекрёстке заключаешь уговор.

И вот у тебя есть кратт, который летает по ночам и приносит тебе вещи.

Но у кратта есть одна особенность: он должен всё время работать. Забудешь дать ему дело — он рассердится. А рассерженный кратт поджигает ригу.

Хозяин Яагуп сделал себе кратта по имени Гремок, потому что тот гремел на ходу, как ведро с ножами.

Сперва всё шло хорошо.

«Принеси зерна», — говорил Яагуп. Гремок приносил.

«Принеси ещё». Приносил ещё.

«И из-за соседского амбара тоже». И приносил.

Амбар наполнился. Потом наполнился сарай. Потом Яагуп стал складывать зерно в дом, потому что больше некуда, и спал в горнице на мешках.

Но спать он не мог.

Потому что, когда у тебя дом полон чужого зерна, ты слышишь ночью каждый звук. Каждую собаку. Каждый шаг. Лежишь и думаешь, что будет, если кто-нибудь придёт посмотреть.

Яагуп похудел, пожелтел, и глаза у него стали красные.

Однажды вечером его маленькая дочь Леэну сидела на кровати и смотрела на отца.

«Папа, — сказала она. — А сколько это — достаточно?»

Яагуп открыл рот, чтобы ответить.

И вдруг понял, что не знает ответа. Он никогда об этом не думал. Всю жизнь он думал только о слове «больше», а «больше» никогда не кончается, и поэтому туда невозможно прийти.

Утром он позвал Гремка.

«Отнеси всё обратно, — сказал он. — Каждый мешок туда, откуда взял».

Гремок грохотал всю ночь. К утру амбар был пуст и дом был пуст, и Яагупу было немного стыдно и очень легко.

«А теперь, — сказал он, — теперь у тебя, Гремок, будет одна работа навсегда. Свей мне верёвку из песка. А как свяжешь — приходи скажи».

Кратт сел у песчаной кучи и начал вить.

Он вьёт до сих пор.

А Яагуп спит теперь так крепко, что наутро не помнит ни одного сна.

Спокойной ночи.

Змей, которого сделал кратт

Эстонские сказки

Эстонский фольклор — кратт

Антсу было одиннадцать, а его дядя хорошо разбирался в старых вещах.

Поэтому, найдя на чердаке три зуба от грабель, разбитый медный колокольчик и моток старой проволоки, Антс сделал из них маленького кратта. Он не был уверен, что получится. Получилось.

Кратт был размером с кошку, а вместо глаз у него были две пуговицы.

«Сделай мне воздушного змея, — сказал Антс. — Завтра день змеев».

Антс всю неделю пытался сделать змея сам. Его выходил кривой, клей проступал коричневыми пятнами, а хвост отваливался три раза.

Кратт сделал змея за три минуты.

Он был красивый. Он был безупречный. Бумага гладкая, планки прямые, хвост ровно нужной длины, и вдобавок кратт нарисовал на нём дракона, хотя Антс дракона не просил.

На следующий день Антс выиграл день змеев.

Ему дали венок, все хлопали, и один мальчик поменьше спросил, не научит ли он его делать так же.

«Не умею», — сказал Антс.

И тут ему вдруг стало очень странно.

Он пришёл домой, положил венок на стол и долго на него смотрел, и венок не значил ровным счётом ничего. Это было как найти в кармане деньги, которые ты сам туда и положил.

Вечером он достал своего старого кривого змея.

Хвост опять отвалился.

Антс сел на пол и начал приделывать его заново, и сделал неправильно, и сделал снова, а потом подумал, что если хвост будет чуть короче, то он не станет сам себя отрывать.

Кратт стоял в дверях и предлагал помощь.

«Нет, — сказал Антс. — Я хочу сам».

В среду кривой змей полетел.

Недолго. Примерно от забора до маяка, а потом упал на ель, и Антс полез за ним и порвал штаны.

Но это было лучшее, что случилось с Антсом за всё лето.

А кратту он нашёл потом приличную работу: кратт считает у дяди в сарае винты и раскладывает их по коробкам по размеру, а это дело невозможно закончить, потому что дядя вечно перемешивает их обратно.

Спокойной ночи.

Туман

Про единорога

За лесом была поляна, и на поляну иногда выходил единорог.

Деревенские дети знали её хорошо. Её звали Серебро, и про неё было одно странное правило: тронуть её можно было только в тот день, когда ты не соврал.

Не потому, что она была строгая. Она объясняла это совсем иначе.

«Ложь — как туман, — говорила она. — Ты внутри него, и я тебя не вижу. Я до тебя не дохожу».

Карлу было девять, и Серебро разрешала ему запускать пальцы в свою гриву.

Но однажды в четверг Карл разбил мячом стекло в соседской теплице.

И когда сосед спросил, кто это сделал, Карл сказал: «Я видел, тут играл Сандер».

Это была даже не совсем ложь. Сандер тут играл. Двумя часами раньше.

Вечером Карл пошёл на поляну.

Серебро была там — стояла далеко у края и смотрела прямо в его сторону. Карл позвал её. Она не подошла.

Карл шагнул ближе. Серебро отступила на шаг.

«Я здесь! — крикнул Карл. — Я прямо тут!»

«Я знаю, — печально сказала Серебро. — Я плохо тебя вижу».

Следующий день был плохой. А потом ещё хуже, потому что мама Сандера привела Сандера к соседу извиняться, и Сандер целый час говорил, что это не он, и ему никто не верил.

В субботу утром Карл пошёл к соседу и сказал правду.

Сказал плохо. Голос сорвался, он заплакал посреди фразы и дважды начинал сначала.

Сосед сказал, что за стекло Карл будет летом косить траву. Карл пошёл к Сандеру и там тоже сказал, и Сандер не разговаривал с ним целый день.

Всё это было очень неловко и совсем не красиво.

Вечером Карл пришёл на поляну, сел в траву и никого не звал.

Он услышал шаги.

Серебро подошла прямо к нему, положила свою большую тёплую голову ему на плечо и вздохнула так, что волосы шевельнулись.

«Теперь я тебя вижу», — сказала она.

Спокойной ночи.

Единорог и волк

Про единорога

Про единорогов известно одно: их рог исцеляет.

Так и есть. Кто болен или покалечен, приходит к роднику, единорог его касается — и всё проходит.

Луна была молодым единорогом, и работы у родника хватало.

Она вылечила лисе лапу. Вылечила косулю, которая запуталась в колючей проволоке. Вылечила даже осу со сломанным крылом, хотя оса потом её за это ужалила.

А однажды вечером к роднику пришёл волк.

Не совсем пришёл. Он остался лежать между камнями.

Звери узнали сразу. Они собрались и заговорили все разом.

«Это тот самый волк, — сказала косуля. — Он прошлой весной унёс из твоего табуна жеребёнка. Ты это знаешь».

«Знаю», — сказала Луна.

«Он и тебя бы унёс, если бы смог».

«Скорее всего».

«Оставь его».

Луна долго стояла у родника. Вода шумела.

Потом пошла.

У волка лапа была в капкане. Он лежал так двое суток, вылизал лапу до крови, и сил у него не было даже зарычать. Он только смотрел на Луну, и Луна смотрела на него.

«Ты меня боишься?» — спросил волк.

«Да, — сказала Луна. — Я делаю это не потому, что не боюсь. Я делаю это потому, что тебе больно».

Она разломила капкан рогом и коснулась лапы, и лапа зажила.

Волк встал. Они стояли друг напротив друга — один белый, другой серый, и оба точно знали, кто они друг другу.

Потом волк ушёл, не сказав ни слова.

Звери сказали, что Луна дура.

Через три недели, ночью, когда на лес обрушилась буря, которую никто не услышал, пока она не оказалась прямо над поляной, кто-то выл на горе так долго и так громко, что весь табун проснулся и успел уйти под скалы прежде, чем сломалась первая ель.

Никто не видел, кто это был.

Но Луна знала.

Спокойной ночи.

Марс

Катикас, Мирдукас и Лийсукас

Три вещи надо знать заранее.

Катикас никуда не ходил без роликов. Даже в церковь.

Мирдукас умел ходить под крылом-парусом — таким большим надувным крылом, которое держат двумя руками и которое тащит тебя по воде так, что уши мёрзнут.

А Лийсукас умела летать.

Не крыльями. Силой воли. Она как-то сама этому научилась лет в пять и никому не могла объяснить, как это делается.

Экспедицию решили в четверг.

«На Марс», — сказал Катикас.

«На Марс», — сказал Мирдукас.

«Мне надо спросить», — сказала Лийсукас, спросила и получила разрешение.

На Марсе есть одна вещь, о которой им никто заранее не сказал.

Там легко.

Если прыгнуть на Марсе, взлетишь втрое выше, чем дома. И опускаешься медленнее — так медленно, что успеваешь в воздухе оглядеться и подумать: ого, какой длинный прыжок.

Катикас понял это за первые три секунды.

Он надел ролики прямо на трапе корабля.

Дно кратера было гладким, как высохшее озеро. Ни ямки, ни камешка, только ровный красный пол до самого горизонта.

Катикас оттолкнулся.

И не остановился.

Он ехал. И ехал. И ещё. На Марсе нет ни мокрого асфальта, ни нанесённого ветром песка, и он просто не останавливался, а когда наконец оглянулся, корабль был так далеко, что казался маленьким серебряным жуком.

Он сделал один прыжок.

Он был в воздухе четыре секунды.

Четыре секунды для прыжка на роликах — это столько, что внутрь помещается вполне приличный вопль.

Мирдукас тем временем собрал крыло.

Он сделал его дома сам и вчетверо больше обычного, потому что воздух на Марсе разрежённый. Разрежённый воздух — значит, крылу не за что взяться.

Крыло раскрылось, как большая оранжевая бабочка.

Пришёл ветер.

И тут случилось то, чего не ожидал даже Мирдукас: разрежённый воздух тянет слабее, но и весишь ты на Марсе намного меньше — так что когда крыло взяло, оно Мирдукаса не потянуло, а швырнуло.

Мирдукас понёсся над пылевой равниной так, что за ним поднялся красный хвост, как у кометы.

Катикас на роликах отстал. Впервые в жизни.

«Я БЫСТРЕЕ ТЕБЯ!» — орал Мирдукас.

«ЭТО НЕЧЕСТНО!» — орал Катикас и смеялся так, что пришлось присесть.

Лийсукас весь день ничего не делала.

Она сидела на краю кратера, обхватив колени, и смотрела.

Потому что то, что умела она, на Марсе не получалось.

Она попробовала трижды. Сосредоточилась так, что голова стала горячей. Один раз поднялась над землёй сантиметров на десять и упала обратно.

Вечером остальные подошли и сели рядом.

Небо было розоватым. Наверху двигались две маленькие луны, одна быстро, другая медленно, и обе были похожи на картофелины.

«Почему у меня не выходит?» — спросила Лийсукас.

Мирдукас долго думал.

«А ты знаешь, когда ты летаешь дома?» — спросил он наконец.

«Всегда».

«Неправда, — сказал Мирдукас. — Я смотрел. Ты никогда не летаешь, когда злишься. И не летаешь, когда кто-то стоит рядом и ждёт, что ты полетишь. Ты летаешь, когда забываешь, что не умеешь».

Лийсукас молчала.

«И здесь, — осторожно сказал Катикас, — здесь очень красиво. Но здесь нет ни одной птицы».

И тут все трое поняли одно и то же разом.

Лийсукас никогда не летала в пустое небо. Она всегда летала сквозь что-то — сквозь берёзы, сквозь ветки яблони, сквозь ласточек, которые сердились и кричали вокруг неё.

На Марсе всё небо было пустым.

А в пустом небе нет радости, и без радости нет мотора.

«Мы летим домой?» — спросила Лийсукас.

«Завтра, — сказал Катикас. — Я хочу ещё один прыжок».

Они приземлились на следующий вечер дома, за садом, когда солнце было низко, трава была тёплая и откуда-то пахло свежескошенным.

Катикас снял ролики, встал босиком на траву и сделал очень странное лицо, потому что забыл, до чего это хорошо.

Мирдукас упал на спину и смотрел на верхушки деревьев.

А Лийсукас немного постояла.

А потом поднялась над землёй.

Она совсем не напрягалась. Она просто пошла вверх, между берёз, туда, где свет падал сквозь листья кусками, и две ласточки тут же прилетели и сделали вокруг неё сердитый круг, потому что они считают, что небо принадлежит им.

Катикас и Мирдукас смотрели снизу.

«Марс был хороший!» — крикнула сверху Лийсукас.

«Но здесь птицы!»

В ту ночь они уснули втроём в одной комнате, потому что после экспедиции никто не хочет быть один.

Ролики Катикаса стояли у двери, и на них ещё была пыль — настоящая марсианская, которую они утром собрали в банку.

И во сне все трое летали.

Спокойной ночи.